Индивидумом рождаются, Личностью становятся, Индивидуальность отставивают.
  • Печать
  • Сохранить

Tags: стихи

Сборник стихов 2010


В настоящем сборнике представлены стихи разных лет А.Г.Асмолова.

Не смотрите, что я снежный, Я все понимаю…

 

         У Саши никогда не существовало проблемы Журдена. С детства он был убежден, что человек рожден говорить стихами. В проза - лишь досадная случайность. Нигде в доме нельзя было найти места, надежно защищенного от громкого голоса брата. Закрытая дверь не была помехой . Он уютно пристраивался на полу, требуя внимания к своему творчеству, и…обрушивал на вас – не стесненные ни голосом, ни рифмой - потоки слов. В семье к этому привыкли. Ребенку так легче говорить.

         Именно тогда рождались первые страницы этой книги. И отличительная особенность стихов в том, что они не предназначались ни для печати, ни для читателя. Они рождались для себя и для тех близких, слушающих, кто входил в круг посвященных.

         Шло время. Появились обрывки бумаги, отдельные странички. Они валялись повсюду, забытые и небрежно брошенные. Для порядка их скидывали в отдельную папку.

         И только постепенно становилось очевидным, что это не разрозненные странички, а Диалог. Истоки   его в раннем детстве, а продолжается он всю жизнь. Диалог с Собой. Потому что ты интересен себе больше всего. Потом Диалог с собой и с миром. Потом Вопросы. С каждым годом они только множатся.

В 7»А» классе появляется четверостишие:

Человек – это звучит гордо:

Вариация аминокислот.

Позвоночник-наследство хордовых.

И генетический код.

…А дальше: «Я обшариваю полушария, я отыскиваю себя»…»Заболело горло от молчанья»… В 15 лет – Темнота. Дома. Подъезд. В нас с тобой вселился бес. Вышли. Та же дата. Тот же год. Только мир Уже не тот!

         Предельная открытость. Обостренность стиха и чувств нарастает.

Порой неловко, что подсмотрел и подслушал чужое. Как будто  вскрыл не для  тебя написанное письмо.

         И нежданная встреча: - «Всегда найдется маленький Дантес,  а Гончаровой Пушкин надоест»- строчки, от которых не отказался бы ни один настоящий поэт. Когда начинаешь писать почти с пеленок – ты очень смел. На старте, на детском Олимпе, тесно от желающих попробовать свои силы. Но ряды их быстро редеют. «С лыжни» сходят десятками. Лишь счастливчикам удается сохранить этот огонь на всю жизнь. Очень хочется пожелать, чтоб Саша берег этот трудный дар.

         Эта маленькая книжка вобрала в себя на только хронологические годы жизни, но и большой мир. В ней можно найти все – и юношеский максимализм, и неистребимое желание перевернуть мир, и чувство глубокой неудовлетворенности собой, и, конечно, постоянный поиск пути. И поразительные слова любви и признательности к своим учителям, которые могут стать хрестоматийными: «…Цени учителя не за поток слов, не за уменье говорить,- а слушать. Учитель! Выше нет в стране постов. Учителя! Спасите наши души!».

         Остановлю себя, потому что почти все стихи в этой небольшой книжке хочется разобрать на цитаты.

         Смею думать, если б он занимался только поэзий, то состоялся бы как самобытный и интересный поэт. Но… «Оставлю лучше я капризное искусство и, с горя, психологией займусь».

         Так мы потеряли поэта и нашли ученого.

         Так что нам остается только ждать новых книг в любых жанрах.

 

 

«ЖИВУ НЕОТКРЫТЫЙ»

 

Поэзия Асмолова – он сам.

Я не имею ввиду, конечно, что его стихи, отделяясь от личности создателя, что-то теряют. Нет, - они  находят читателя. Хотя, как говорил Маяковский, читать стихи надо учиться с авторского голоса. И когда Асмолов читает свои стихи, мы можем ощутить их необычный неровный ритм, подобный, может быть, шуму прибоя (метроному тут делать нечего; иногда он чуть ли не нарочито перешагивает приличия формы).

Говоря, что его поэзия – он сам, я хочу сказать, что он неотделим от себя как поэта. Кто не читал стихов Александра, для того будет оставаться загадкой многое в его личности. Я перечитываю сегодня то, что он писал в юности, и вижу человека, который, может быть, сначала состоялся в стихах, а потом повторил себя в творчестве нелитературном. Как если бы, в самом деле, слово в начале, а дело уже потом.

       В 7 классе «А», достоверный факт, Асмолов пишет о себе: «хочу я жить, как я хочу, того с меня довольно» – так и живет с тех пор…

         Поразительное чувство собственной индивидуальности! Когда-то, в работах посвященных Ландау, я прочитал, что человек-де должен еще заслужить право на индивидуальность. Знаменитое асмоловское: «Индивидом рождаются. Личностью становятся. Индивидуальность отстаивают» - не про него. Если кому-то покажется, что Асмолов, родился на свет индивидом, это будет явное упрощение. Создается впечатление, что в отличие от многих, он родился индивидуальностью сразу, прыжком без разбега. Во всяком случае, я не могу вообразить иное, оглядываясь в неизвестное мне его прошлое. Но я готов этот тезис отстаивать, опираясь на его стихи, на пророческое самоощущение, выраженное в строчках, которые я сейчас процитирую. Стихотворение не имеет названия, поэтому рискну дать ему имя сам – по первой строке: «Вы поймете» (а не просительное «Поймите…»): 

 

Вы поймете,

что я редок.

Реже не бывает!

Не смотрите,

что я снежный …

Я все понимаю.

Не в стране

тибетских храмов,

Где в санскрите плиты,

А в Москве у папы с мамой

Живу неоткрытый.

 

Брошенное в будущее «Вы поймете» полностью оправдалось – многие поняли. А вот это ощущение «неоткрытости», я думаю, пожизненно при нем,  - при всей,  казалось бы, «открытости» его личности.

Так забавно поразмышлять об индивидуальности Асмолова в терминах Шпрангера. Помните, коллеги: «Теоретический человек…», «Политический человек…», «Эстетический человек…».  Асмолов – он кто из них? Ну-ка, попробуйте втиснуть в рамки!...

Штейнер спрашивает: «Человек живет по правилам или против?» И сам себе отвечает: «Между». Асмолов правила ощущает иначе. Он вырывается из правил, - и свою идею прорыва сформулировал в стихах за четверть века до своей триумфальной докторской, в которой индивидуальность взрывает мир правил.

 

Но я верю в свой день.

  Я афишу сниму,

  И себя самого сыграю.

  А где я сейчас?

  Я сейчас в плену

  У общепринятых правил.

        

       В 1977 году, он пригласил меня в гости: давай, говорим, сдвинем деятельность, напишем о «динамической парадигме»! Что напоминает мне это? Обсуждают книгу Асмолова «Психология личности» (одна из самых цитируемых книг за последние сто лет). Кто-то говорит: «Мы стоим на платформе…» (называет платформу). Асмолов мгновенно парирует: «хватит стоять на платформе. Пора бы уже и поехать!...»

К неадаптивности каждый из нас, он и я, шел своим путем. Но его неадаптивность – корневая, из него самого берущаяся, и с самого начала социально заточенная (моя – гораздо более отвлеченная, философско-эстетическая, не бунтарская). Нас сблизило чувство невыносимости заданного, предрешенного (если мир и прекрасен, то исключительно «потому, что неясен», пишет он задолго до того, как мы объединим с Александром свои усилия вокруг идеи неопределенности как блага). Саркастический перевертыш этой идеи у Асмолова выражен твердо:

«Человек – это звучит гордо:

           Вариация аминокислот,

           Позвоночник – наследство хордовых

           И генетический код»

         Еще мальчиком (его 17 лет для меня, с моей возрастной дистанции 58-летнего человека, это еще мальчик) он ощущал себя, я думаю, частью того круга людей, где есть Белла и ее друзья – Женя, Андрей[1]. Для меня это были люди старшего поколения, недосягаемые небожители, хотя некоторые из этих великих жили совсем рядом, на Черняховского.

Чем старше я становлюсь, тем удивительнее мне дом, в котором я вырос. Одна его часть принадлежала преподавателям потемкинского пединститута.  Через стенку шумливая, но интригующая такая девчонка, дочка грозного, как мне казалось тогда, академика, Наташка Нарочницкая (один лучших политаналитиков России сегодня); на втором этаже – Мишка Кондратьев, он уже тогда был социальным психологом в нашем дворе (кто-кого учил тогда по деревьям лазить, уже не припомню); в подвальчике нашего подъезда Эрнст Неизвестный делает наброски с моей 14-летней сестры. Другая часть дома – актерская: Бондарчук, Скобцева, Пельтцер, Рыбников, Санаев, Глузский. С Андрюшкой Глузским режемся в снежки на поражение, в то время как Евгений Александрович Евтушенко выгуливает свою собаку в нашем дворе (или это легенда? повезет – спрошу).

Все эти кумиры детства рядом, но я и помыслить себе не мог почувствовать свою приобщенность к ним, общаться на «ты», и даже на «вы». Иное дело – Асмолов. «Здравствуйте, Бела». «Здравствуйте, Саша. Уже так поздно, а Вы пришли»… «Вы улыбаетесь? Молчите Бела, Вы говорите - 17 лет…» Или еще: «Тебе писали Женя и Андрюша…// …Девчонка рыжая // И татарчонок-плут…» Всё это для меня не только тогдашнего, но и «сегодняшнего» – запредельное.

А для Асмолова – всё это своё-личное, часть «мы».

         Так что ж удивительного, что ты и в свои 17 лет был взрослее своих сверстников на десятилетия? Что при всей молодости своих лет и облика, он был всегда чуть-чуть над (а иногда и не чуть-чуть, когда надо было принимать решения за всю страну). В шутку ли, нет – но для него и стар, и млад, всё – «Дети мои…» 

         Надо прочитать стихи Асмолова, чтобы понять, что умение быть «берновским Родителем» – не только из семьи, где каждый в роду выдающийся человек, но и от тех, кто был в юности ровней ему, но старше… Может быть, поэтому, рядом с Асмоловым-Бунтарем, мы встречаем Асмолова-Покровителя («Главный психолог», «Министр», «Председатель», «Заведующий», «Академик» etc). В стихах, сквозь все роли, чувствуется боль за детей («Много о детстве сказано // Мало у детства спрошено… », заповеди, обращенные к себе и другим: «Творить себя – тяжелый труд, // Творить других – и труд, и радость».). Вот еще строчки, совершенно замечательные:

«Вся Москва на ладонях у Вас.

Осторожно. Не двигайте пальцами.

Ресницами не шевелите.

Не то вы раздавите город

И его маленьких жителей».

         И всё-таки в стихах верх берет Асмолов-Бунтарь (анархия, взлом, стихия): «Должен хоть кто-то попробовать // это общество перевернуть»; «Плясать можно по взрослым правилам // любить можно словами взрослыми…»); «Поздней московской ночью // На пустеющих мостовых // Милиционер разборчивый // Арестовал мой стих…»

         И может  быть в этом бунтарстве, встроенном в личность, разгадка первой «научной» влюбленности Александра Асмолова – в категорию установки. Он полюбил то, что составляет контраст его личности. Влюбленности Асмолова граничат с дерзостью. Он не имеет обыкновения оставлять объект своей страсти нетронутым. Так он и обошелся с установкой – как благородный человек, он обручил ее с собой, представителем леонтьевской школы, но не пощадил ее целомудренной  непричастности к тому, что было дорого ему как методологу и теоретику. «Неустановочный» человек лишил первичную установку пафоса первопричинности, превратил установку в момент «инерции деятельности», и, в конечном счете, заставил согласиться многих, что фиксированная установка есть жизнь деятельности после ее (деятельности) смерти. Его упрекали, что он-де, «оторвал деятельность от установки», а я, в противовес оппоненту, читал на его банкете после защиты:

«Аврал! Асмолов оторвал

Деятельность от установки…

Меж тем как истина в стыковке

А не в разрыве двух начал…

Но даже если, отрывая,

Асмолов чуточку приврал,

Мы, – восхищенья не скрывая:

«Вот это да!

Вот это

Оторвал!»»

Его бунтарство, его наоборотничество, сказывается даже во взаимоотношении с собственными стихами. Любопытная вещь: во всем, что к стихам, казалось бы, отношения прямого не имеет: лекции, научные трактаты, теледебаты и даже проекты решений, Асмолов подлинный стилист. Совершенство формы. Композиционная завершенность. Изящество. Каждое публичное выступление – стихотворение в прозе. Да и прозой-то назвать как-то неловко… Совсем другое дело – стихи. Я уже говорил вначале: стихи Асмолова – не под метроном. Думаю, ему было бы сейчас легко, как говорят, «отделать» свои стихи, начистить до блеска: ямбу предать ямбово, амфибрахию – амфибрахиево… Но он почему-то отказывается от этой очевидной для себя перспективы.

Почему?

«Босая нога многое могла бы рассказать обутой о неровностях почвы». Приблизительно так говорил Н.А.Бернштейн. Михаил Светлов когда-то срифмовал в шутку ботинок и полуботинок. Асмолов иногда вовсе отказывается от рифм. Сбивает шаг. Целинную землю поэзии предпочитает одолевать босяком. Почва в его стихах и в самом деле, порою, неровная…  

Так все-таки, почему не оттачивает и не шлифует? Ведь, казалось бы,  душа поэзии протестует.

А может быть, и здесь всё то же, из 7 «а»: «Хочу я жить, как я хочу…» Ощущаю, что могу иначе, но действую, «наперекор оппозиции души…» (так будет названа одна из его будущих взрослых книг). Словом, испытываю на слабó свободу выбора?

Но, позвольте, да может ли сам поэт – шлифовать да оттачивать?

О, еще как!

Одна только поэтическая афористика чего стоит! Вот строчки чистой поэзии, с которыми многие из его друзей не расстаются годы:

 

«Не примерить мне двух послов

Слова без смысла,

Смысл без слов»

                                    ***

«Всегда найдется

              маленький Дантес,

И Гончаровой

              Пушкин надоест».

***

Я изобрел тебя из пустоты.

В себя одел.

И под себя примерил.

Но пустотой внутри

осталась ты,

А я, как бог в людей,

в тебя поверил.

***

Пришла пора осенняя,

       сегодня воскресение.

И солнечные блики

       рассеяно блестят.

Есенинские девушки

       мечтают о Есенине,

А обо мне спокойно,

       негромко говорят.

***

«Как весенние качели закачали

Мою голову весенние печали…»

***

Поэтов не судят.

Их убивают.

Но после поэтов

Не забывают.

 

Итак, я возвращаюсь к началу этих заметок.

Стихи Асмолова, подобно эмоции «Нашел!» опережает интеллектуальные решения, содержат в себе многое из того, что раскроется позже, за пределами его поэзии. Всё то, что в нашем сообществе связано с именем Александра Асмолова – «индивидуальность», «бремя выбора», «превосхождение установок», всё, сказанное им о «неадаптантах», о толерантности, о культуре достоинства, о сострадании к ближним и дальним, присущий ему органически дар любви, способность принять роль и стать над ролью, вызвать огонь на себя,  – всё это в его стихах есть.

Но всё-таки остаются вопросы, которые я хотел бы задать напрямую.

Когда-то, ты,  Саша, писал о своих стихах:

«Что на свете дальше их? что на свете ближе?»

знал ли ты тогда, тридцать три года назад, что дилемма «ближе-дальше» так и останется для тебя нерешенной  все эти годы?

И – еще.

В стародавние времена,  свою поэзию, ты оставил  до лучших времен:

«Где мне найти слова, // чтоб втиснуть чувства? // От бедности охватывает  грусть.// Оставлю лучше я капризное искусство // И с горя психологией займусь.»

Так вот, быть может, теперь, по прошествии стольких лет, подвластные тебе слова будут найдены?

Ведь опыт-то  есть…

И, может быть, лучшие времена уже наступили?

 

Вадим Петровский

 

 

I

Из цикла «Снежный человек»

 

  

О снежном человеке

 

Вы поймете,

                что я редок.

Реже не бывает!

Не смотрите,

                что я снежный …

Я все понимаю.

Не в стране

                тибетских храмов,

Где в санскрите плиты,

А в Москве ,

                у папы с мамой

Живу неоткрытый.

И по улицам хожу я,

Где нельзя без правил.

Фонарь светит,

И все видят,

Но никто не знает …

Что в горах

На рыжем снеге

Я свой след оставил.

Солнце шпарит,

Давит время,

Странный след не тает.

Он и здесь

Такой же странный,

Среди тысяч ваших, -

На асфальте,

А не в камне,

Ничем не окрашен.

Вы поймите,

                что я редок!

Реже не бывает!

Не смотрите,

                что я снежный …

Я все понимаю.

 

 

Маленький принц

Не ищите меня,

          Не ищите

В этих больших городах,

Где так грязно ревут машины,

Заглушая собой человека,

Где все пишут истории века,

И не знают историю века,

Не ищите меня.

Не ищите – и я с маленьким принцем уйду,

Уйду на его планету,

К его доброму королю.

И будет к нам изредка в гости

Маленький принц заходить.

Он расскажет нам сказки про

Взрослых,

Совсем не умеющих жить.

 

1967

 

 

 

* * *

 

Я обшариваю полушария,

Я отыскиваю себя.

Время – медуза, цежу сквозь пальцы.

«Талант» скупо раздаривал краски

Священник хромой,

                             он тащился к органу.

Звуком людей разделял на касты.

«Таланты. Ничтожества.

Божества.

Великие множества.

Нет родства».

Полумрак.

Тишина.

Культ религии высшей.

Полновластный хозяин Талант,

Звук рождающейся музыки слышен.

Я вхожу –

                   и теряю глаза.

Полотна. Холсты.

Все в рубцах от кистей.

На полу мысли

                         разбросаны рваные,

Слепки будущего людей

Смотрят мрачными истуканами.

Осторожно пройду в галерею

Меж Коперников и Галилеев.

Загляну по чутью в угол правый,

И замру, и попячусь назад.

Там, в углу

                  в паутине паучьей,

Сквозь неясные очертанья,

Я нашел, что искал.

НЕ УВИДЕЛ…

А за урной лежало призванье.

Я обшариваю полушария.

Я отыскиваю себя.

 

1965

 

* * *

 

Хочу я ночью

Таланта обнаружить жилу.

Хочу бродить я по лесам

С ружьем своим двуствольным.

Хочу я жить, как я хочу,

Того с меня довольно!

 

7 класс «А»

 

* * *

Человек – это звучит гордо:

Вариация аминокислот,

Позвоночник  – наследство хордовых

И генетический код.

 

 

                 Чернышевский

(Девятиклассникам, изучающим Чернышевского)

 

Весь класс заснул,

         как бы в полночной неге.

Тебя так слушают

         великий демократ,

И ураган твоих могучих мыслей

Застыл в зевках

         моих родных ребят.

Спит Вера Пална…

         третий сон, четвертый.

Ребята спят

         уже какой урок.

Учитель «сонную» свободу поясняет,

А гвоздь Рахметова

         буравит потолок.

 

* * *

 

Смешон мир и странен –

Какой-то не тот.

Я в нем иностранец,

И что меня ждет?

Вокруг лишь чужие,

И нет пониманья,

Тут мысли излишни,

Никчемны признанья.

         Для них я выскочка и чудак.

Нет! В мире явно что-то не так.

 

 


* * *

 

Язык столетья – слоновий бивень,

И не понявший его наивен.

Обидно и горько,

А в общем – то просто –

Мир ослеплен блеском внешнего лоска.

По жизни шагаю,

В тумане версты.

Что дальше не знаю,

И порчу листы.

 

(В 9 классе на комсомольском собрании ставился вопрос об исключении меня из комсомола

 


                Телёнок

 

Как весенние качали закачали

Мою голову весенние печали.

  Семнадцать лет. Смешно.

         Но, право, слишком.

  Мужчиною становится

         Мальчишка.

Глаза на мир пошире открываю,

И гаммой разных красок ослепленный,

Я понимаю –

         мира я не знаю!

Вблизи от страха замычал теленок.

Мы с ним родня.

  И в том различье наше,

  Что он мычит,

  А я молчу

         От страха.

Молчу…

Кругом так много посторонних.

 

1966

 

 


Философам, не признавшим Сирано

 

Они все мудрили

         от нечего делать.

Имена свои в столетия вдалбливали.

Мое лишь на доске

         напишут мелом,

Когда поставят двойку

         мне по алгебре.

 

1964

 


* * *

Всегда найдется

маленький Дантес,

И Гончаровой

Пушкин надоест.

 

1965

 


* * *

Годы спешили.

Ноги устали.

Годы не знали -

Все кончится в мае… В мае, когда наступает весна.

 

1966

 


Годы

 

Наши шаги – наши враги – годы.

Мы идем все вперед.

Шаг за шагом – год.

Дорога назад размыта.

Марафонский бег

Чемпионов нет

Каждый финиша страшится.

 


Вазы

 

Древние вазы с рисунком причудливым

Нам раздаются могучими судьями.

Вазы не вечны, но могут по старости

Быстро разбиться от мысленной вялости,

В них затаился источник движенья.

Где же вы,

                  вазы воображенья?

 

1966

 

II

Из цикла  «Поэты»

 

 

Поэтов не судят.

Их убивают.

Но после поэтов

Не забывают.

 

Сверстники

посвящается

Андрею Вознесенскому

 

Век двадцатый – дракон кудлатый.

Всюду корявые лапища.

От них никуда не спрячешься.

         Стоят детишки,

         Приятные лица.

         Ах, как их любит

            …….

Волос откинут,

небрежно смят.

Глаза девчонок их манят.

И будто в них

раскаленный газ

Танцы модерн

кидают под джаз.

Чей-то грохочет

пропитый бас

«Андрей! Тебя балуют,

но не нас.

(Может Вам весело?!)

А вон, как индусочки

в ритме твиста

Гибко колеблются

два онаниста.

А там вон,

Подвыпивший сутенер

         дам убеждает,

Что он – Нильс Бор

Есть и такие,

         и мы это знаем,

Что ж тут такого -

         живем ведь не в рае!

Красная площадь,

         звезды сияют.

Сверстники. Сверстники

         так гуляют.

А там в подворотне

         с проваленным носом,

Гад философствует

         над доносом.

В мозгу спирохета

         свилась спиралью.

Глотка покрыта

         белой эмалью!

Пишет донос на мое поколение,-

Ну и пусть.

Гуляйте, танцуйте,

         потомки Есенина,

К черту грусть.

 

1965

 


Бела

(письмо)

 

Здравствуйте, Бела.

Здравствуйте, Саша.

Уже так поздно, а Вы пришли.

Я принес Вам Гарсию Лорку, Бела

Хочу Вам свои прочитать стихи.

Хочу Вам сказать,

Что все уже понял,

А значит мне непонятно всё.

………

Вы улыбаетесь?

Молчите Бела,

Вы говорите - 17 лет.

Не стоит Бела,

Ведь я изливаюсь,

Я просвечиваю

                  Свой скелет.

……….

1966

 

 

Б.Ахмадулиной

Шуточное

(О чувствах, так и не высказанных

во время лыжной прогулки)

 

Тебе писали Женя и Андрюша.

Они – поэты,

Признаны молвой.

Ну, а сегодня ты меня послушай,

И я хочу поговорить с тобой.

 

Названий много.

Всех не перечислишь –

Девчонка рыжая

И татарчонок – плут.

А я в поэзии пока задворки чищу,

И не скажу я, как тебя зовут.

 

Где мне найти слова,

Чтоб втиснуть чувства.

От бедности охватывает грусть.

Оставлю лучше я капризное искусство

И с горя психологией займусь.

 

 

* * *

Марине Цветаевой

 

Марина! Юная Марина,

С мужским отточенным стихом.

Земля, качаясь, уходила,

И пахло сельским молоком.

Петля пятном перед глазами.

И лица строгих палачей,

И годы, точно кони, встали,

И нет Елабуги страшней!

                Лениво вождь вздохнул усталый.

                Он ночью сделал столько дел.

                В ту ночь Цветаевой не стало

                Он осторожно пожалел.

                И ночь укрыла шепот громкий

                В пустом безликом кабинете:

                «Поймут, оценят ли потомки

                Мой тяжкий труд на этом свете».

 

 

Мандельштам

 

Христа распяли на кресте,

Пророком сделали Авраама.

А чем же хуже

         Мандельштам?

И я восславлю Мандельштама.

Его в святые возвожу.

Поэта. Русского еврея.

Икон не надо на стене,

Стихи портрет допишут мне,

Портрет поэта мне допишет

         время.

1967

 

 

Проходит всё…

Камилю Икрамову

Проходит всё.

И этот шумный город

И люди, ждущие трамвая на углу.

Проходит всё во времени объемном,

И я, как все, в нем растворясь, пройду.

В нем растворюсь,

и стану невесомым.

Когда свои оставлю я стихи.

И как сказал мне

Добрый мой знакомый,

Избавлюсь я тогда от чепухи.

Но не хочу я невесомым быть.

Мне невесомость чужда, непонятна.

Попробуй мысль рожденную забыть

Она вернется к вам

         обратно:

«Проходит все

лишь строчки остаются

Со временем и ладя, и дерзя,

Переживая сотни революций,

Через столетья с Вами говорят!»

Проходит все!

Лишь строчки остаются.

 

1967

 

 

III

Из цикла «Не примирить мне двух послов»

 

                

Не   те

 

В своей немой неправоте

Всегда неправые уверены.

Стоят безмолвные не те.

И ждут, годами непроверенные.

Непонятые, мной не выстраданные

Ко мне редут чужие истины,

И если строки эти искренни,

То все ж звучат они неискренне.

И не живу я теми мыслями

Стихи чужие мной написаны,

Но не приплыл корабль к той пристани,

Где встреча с собственными мыслями.

В своей немой неправоте

Стоят безмолвные не те,

И ждут, стихи чужие…

1967

 

* * *

 

Захожу я не в дом,

     а в том,

Не печатанных тех стихов,

Тех, живущих и без страниц,

Разъезжающих по молве,

Кучер призрачных колесниц

Гонит эти стихи ко мне.

И везет он ко мне их боль,

По дороге не выронит страх,

И о том, что будет со мной,

В не печатанных тех стихах …

 

          Смысл без слов

 

Не примирить мне двух послов:

Слова без смысла,

         смысл без слов.

Не хочет смысл войти в слова –

Мол, площадь здесь ему мала.

Мол, здесь все плоско и мертво.

Слова же не поймут его:

         Грамматики не признает,

         Ломает формы, фразы рвет.

         Что не подай – все не годится,

         Ему не писаны законы,

Он переходит все границы,

Когда в словах спешит родиться.

Веками бьются два посла –

Слова сражаются со смыслом.

Однако, рвется немота

И стих рождается как искра.

 

Кто ж урезонит тех двоих?

Поэт приходит,

Мирит их.

 

1977

            


    Н. Гумилеву

 

Не примирить мне двух послов

Слова без смысла,

Смысл без слов.

Когда б в одно их слить я смог

И во дворец тебе послать,

Они, не убоясь врагов,

Сумели б всё тебе сказать.

Как ночью в диких кабаках

Среди патрициев, толпы

Твое я имя разливал

Вином на белые холсты.

А позже, тайно, тенью вора,

Проплыв меж строгих сторожей,

Впадал в гробницы фараона…

Но где вы, вещи без людей?

Не примирить мне двух послов

Слова без смысла,

Смысл без слов.

 


* * *

 

Я говорю на языке

Своих отцов и дедов.

Я говорю на русском языке.

Но жил раввин,

              пейсатый, странный предок,

И древний тот язык

                                не ведом мне.

 

 

* * *

За окном на улице

                         листопад

А во мне волнуется

                         пустота.

Силится и мечется,

Говорить ей хочется:

                         Так немой пытается

                         Что-то рассказать,

                         Так ребенок маленький

                         В стену взрослых ломится,

                         Но попытки тщетные-

                         Стену не сломать.

Стол не грянет музыкой,

Не услышу пения.

Осталось недописанным

Мое стихотворение.

 

1967

 

                Строчки

Авторучку возьму и тетрадь

И начну по тетради пахать.

И из-за нескольких строк,

Я изувечу листок.

Я бы мир изуродовать смог

Из-за нескольких нужных строк.

Но не найдены несколько строк.

И пуст первый критик –

                           листок.

1966

* * *

 

Ходят, бродят хороводом

Мысли, согнанные мной.

Одни рвутся на свободу,

Другим хочется домой.

Они ищут и не ищут

Все начала и концы.

Хулиганом ночь засвищет,

Осень прячется в листы.

Круг. Стою посредине

И сзываю на разбой.

Не желают подчиниться

Мысли согнанные мной.

 

1968

 

 

            До стиха….

Ненаписанных истин,

Не взошедших рассветов,

Я последний подписчик

Не рожденной планеты,

На которой все вещи,

Просто вещи. Без сути.

Мой ненайденный город

Здесь никто не осудит.

И никто не посмеет

Здесь рассыпать словами,

В этом мире моем,

Не пришедшем в сознанье.

 

 

IV

 

Из цикла  «Про Любовь»

 

Роман трамвая

 

У изголовья трамвая,

Прилегшего отдохнуть

Я положил березу

На неудобный путь

 

       Трамвай неживым металлом

       Почувствовал теплоту.

       Береза слегка привстала,

       Расправив свою листву.

 

Трамваю за город стыдно

Серый, покрытый снегом,

За лужи в бензине с маслом

И прокопченным небом.

 

         Береза смутилась тоже:

         «Я такая не городская».

         Зря смутилась.

         Никто из прохожих

         Не понял роман трамвая.

 

1969

 

 

* * *

Остался след от Ваших кед

И от моих сапог.

След рвался из пыли

Но вырваться не мог.

                  Остался след моих надеж,

                  Наивных до смешного.

                  Банальна истина, но ты

                  Нашла во мне другого.

Я вырвал след от Ваших кед,

Но след моих сапог

Все рвался, рвался из пыли,

А вырваться не мог.

 

* * *

Мы в расставании грустим,

Навеки словно расстаемся.

Но все, наверное, простим,

И обязательно вернемся.

1971

 

 

* * *

 

Не моя вина, не твоя,

А сурового времени нашего.

Я одел свои чувства на год,

И как старую обувь донашивал.

 

Грустная шутка

Сижу, безнравственный бездельник,

Сегодня я опять без денег,

И я без девушек опять,

Мне с отраженьем танцевать…

Оно одно

Всегда не отстаёт

За мною волочится.

Скажите,

                  скоро это кончится?

 

 

* * *

Пришла пора осенняя,

         сегодня воскресение.

И

солнечные блики

         рассеяно блестят.

Есенинские девушки

         мечтают о Есенине,

А обо мне спокойно,

         негромко говорят.

 

 

* * *

Я тебя люблю. А ты?

Говоришь: «Не пишешь!»

Неужели прямо ты

Из души не слышишь?

Апрель 1974

 

* * *

 

Я стою над лесом,

Я стою над морем,

Я стою над горем твоим.

Все с тобой разделим.

Горе – сроем.

Стану я тобой.

И собой самим.

Апрель 1974

 

* * *

Не горюй, моя родная,

Не такие мы как все.

Нас разбудит ветер мая

В своей буйной быстроте.

 

 

* * *

Не судья я, а подсудимый.

Я приму на себя все вины,

Все, что скажешь.

Не заслонюсь.

Трудно бывшею быть любимой,

И я так за тебя боюсь.

 

 

* * *

Друзья!

Я в возрасте Христа

И мне решать Та иль не та.

 

Марина! Леня! Милые ребята

Я на востоке с Вами был когда-то.

Будь то Москва иль Тель-Авив

Везде поют один мотив:

«Моя жена как Суламифь.

Твоя жена как Суламифь»

А кто же он,

А кто же он?

А он, конечно, Соломон.

Супруги точно бурлаки

Друг друга тянут вдоль реки.

Зачем им фиговый листок

Ведь все дороги на Восток,

Хоть путь немножечко далек.

Танцуйте тут

И пейте тут.

Вдруг на Востоке не дадут.

Но где б Вы ни были, друзья

Народа нашего семья

Всегда

                  везде поможет Вам.

Плевать, Париж иль Амстердам.

 

 

Пусть танец рук, пусть танец губ

Свой никогда не кончат круг.

И каждый день, придя домой,

Ты Суламифь зови женой.

 

 

* * *

Я без тебя

                  как

                           птица

                                    на излете.

Лишь

         падаю…

                           и песен

не пою….

Лишаюсь

                  духа

и лишаюсь

                                             плоти

На самом

                  краю

                                    жизни

                                                      я стою…

 

* * *

Мне видеть Вас совсем не хочется.

Спешат последние такси.

Иду. Со мною одиночество.

Быть Богом. Блоком не проси.

Бог. Он земной,

Как все цари – бесчестный,

С усталым земляным лицом.

А в Блоке не хватает места

Как в мире странном и чужом.

Но вы все смотрите и мерите,

Что мне дано и не дано.

Когда же вы в меня поверите,

А не какого-то его?

Мне видеть Вас совсем не хочется.

Спешат последние такси.

Иду. Со мною одиночество.

Быть Богом. Блоком не проси.

 

1968

 

* * *

Ты чуть меня взрослее,

Так близко и так далеко.

Тебе рассказать посмею

О странных моих полетах.

Как я теряю землю

И оживаю в слове,

О том, как звезда с колодцем

Напрасно о небе спорит.

И ты все поймешь – я знаю.

Тебе не покажется странным

То, что трава мечтает,

Спрятавшись под туманом.

Из слов, разорвав оболочки,

На траву ступают духи.

Слова – они так непрочны,

А духи разносят слухи

О том, что сегодня было.

И как-то, солгавши словом,

Духом упал в могилу

И появился снова.

От них ничего не спрячешь.

Слова разлеглись в сторонке.

Ближе слова, что тише,

Дальше – слова из громких.

И для людей всех тайна

Гулянье словесных духов.

И к травяным мечтаньям

Умные люди глухи.

 

* * *

Вся Москва на ладонях у Вас.

Осторожно. Не двигайте пальцами.

Ресницами не шевелите.

Не то вы раздавите город

И его маленьких жителей.

 

1968

* * *

Я изобрел себя из пустоты,

В себя одел.

И под себя примерил.

Но пустотой внутри

                  осталась ты,

А я, как Бог в людей,

                  в тебя поверил.

 

1968

 

Ожидание

(экспромт)

 

Стою и жду.

Мой друг целуется.

Ему уютно и тепло.

Пустая Фрунзенская улица.

Ему знакомое окно.

Стою и жду.

Дрожу от холода

В себе надежду затая,

Что на другой обычной улице

Он ждет,

Ну а целуюсь я!

 

1969

 

* * *

 

Всегда найдется

маленький Дантес,

И Гончаровой

Пушкин надоест.

1969

V

Из цикла «Психологи»

 

Черный ящик

 (Кибернетики часто называют мозг черным ящиком)

 

Не зову тебя черным ящиком.

Назову тебя – горы белые,

И вершины твои манящие

Не от мрачности стали серыми!

 

         Свои пропасти.

         Свои трещины.

         И названия есть у высот,

         Но они еще не отмечены.

         И гадаем мы:

         Тот – не тот».

 

* * *

Мы все глубже в себя взбираемся,

Альпенштоком врубив альфа-ритм.

 

На одно поколенье подтянемся,

Этим путь сократив другим.

 

         Не зову тебя черным ящиком.

         Назову тебя – горы белые!

         И вершины твои манящие

         Не от мрачности стали серыми!

 

1969

* * *

Все можно проверить, измерить и

взвесить,

Лишь душу нельзя просчитать.

Такое бессилье психологов бесит

И ночью мешает им спать.

* * *

Шапка егеря, книга Эшера

И в ней мир

невозможных форм.

Подстрелить б Вам

с коня не спешиваясь

То, искал что датчанин Бор.

В невозможном и дополнительном

Всегда свой найти поворот

Пусть открытия

удивительные

К вам придут

в високосный год.

 

15.12.79

* * *

Мой мозг заплесневел.

Обмякли руки.

Мне надоело

Быть слугой науки.

 

Здесь все погрязло

В суете и скуке.

Так крикнуть хочется:

«Ну, хоть полайте, суки!»

 

Но тихо все…

И рот скрививши в муке

Сижу,

Пишу

      какую-то  статью.

 

23 февраля 1978 г.

 

* * *

Психологи!

У нас науки нет.

Чтоб оправдать свое существованье,

Грыземся мы

Исправно делим званья,

Спеша урвать надежные чины.

Коль нет науки –

Чин заменит знанья.

Скажите мне,

         когда ж очнемся мы?

 

23 февраля 1978 г.

 


После вечернего разговора с Рамазом

 

Запад есть Запад,

Восток есть Восток.

С детства твержу я

Фальшивый урок.

 

Школа Узнадзе

Леонтьева школа.

В школах нам это

Внушали сурово.

 

Выросли вроде,

Зачем же опять

Школьные правила

Всем повторять?

 

В школьных домах

Защищают стены,

Но в этих домах

Вымирают темы.

 

Границы прочтенья,

Границы науки.

Проснитесь Узнадзе,

Леонтьева внуки.

 

Не стоит забыть их,

Постылый урок.

Запад есть Запад.

Восток есть Восток.

 

08.12.79 г.

 

Семьеведение

(за столом на симпозиуме)

 

Методология системного подхода

Она, конечно, очень хороша,

Но в многомерность

           моногамного исхода

Не верит, истомясь в семье, душа.

 

Стареет нация, стареет род людской.

Как динозавры люди вымирают.

Володя, мы пойдем другой тропой

И как разведчики все нормы разузнаем.

Зайдем к Захарову, чтобы не было фобии

И про интимность выясним у Кона.

Расскажет Леня Гозман

Как любить в семье

           и как любить не дома.

Промерит все способности Шмелев.

Он скажет нам

           «готовы – не готовы».

И скажет Хараш,

           как  сказать без слов,

Чтоб вам всегда поверили на слово.

Давай же в путь,

Откладывать нельзя

Соверина

           нам не простит задержки.

В Москве из личностей

Произведем семью

Пока в душе

            задор есть пионерский.

Прощайте ж мальчики

           и девочки,

                       и все.

И если что, простите за затею.

Приехав личностью,

Вы стали здесь семьей.

За Вас за всех

            я выпью как умею.

 

 

VI

Из цикла «Учителя! Спасите наши души!»

 

 

Взрослые и дети

 

Два города в одной стране

Меж ними нет дорог…

Два города приснились мне

С тех пор уснуть не смог.

* * *

 

Много о детстве сказано,

Мало у детства спрошено.

Будто в речи ему отказано

Молчать велено по-хорошему.

 

Плясать можно по взрослым правилам

Любить можно словами взрослыми.

Взрослый знает, как жить им праведно,

Чтобы стать им послушно-постными.

 

Глухота – при улыбке благостной

«Детям лучшее»

             А что детям…

             Быть похожими…

             Быть послушными…

На дисциплинарной расти диете.

 

Сбейте, пожалуйста,

                         детство с марша,

Дайте пойти им не ротой,

                           не в ногу

И каждый не стройным,

Но собственным шагом

В жизни отыщет свою дорогу.

А ваши парады –

это ваши народы,

Ваших парадов

детству не надо.

 

* * *

Цени учителя не за потоки слов

Не за уменье говорит, а слушать…

Учитель!

Выше нет в стране постов

Учителя!

                Спасите наши души.

 

* * *

Я Вас люблю, мои учителя

Не знания - вы дарите, миры,

Еретики сегодняшнего дня

Ваятели неведомой земли.

 

Вот час настал

Звенит в стране набат.

Он вас зовет спасать свою державу

В боях за школу подтвердите славу

В боях, в которых нет пути назад.

Отбросьте мелочность и суету сует.

Творенье духа – главный Ваш предмет.

 

* * *

Учитель - общества бурлак,

Его он тянет в бездорожье,

И все не то,

И все не так,

Но не тянуть его не может.

Когда же, наконец, поймут

Учитель – тягловая сила.

Пустеют села и поля,

Когда ему невыносимо.

                Увы. Его не виден труд.

                Владеет ремеслом незримым.

                А детодни не трудодни

                Они едва ли измеримы.

Творить себя – тяжелый труд.

Творить других – и труд, и радость.

Когда же, наконец, поймут

Учитель – личность,

                           не парадность.

Он целый сонм высоких слов

Отдаст за детское признанье.

Он не служить,

                           а жить готов,

Чтоб обрести самостояние.

 

* * *

Рожденье личности –

                мучительный процесс.

Сквозь перепады судеб и культур

Рожденья эти двигают прогресс

Поверх барьеров разных диктатур.

 

Учителя причастны к тем рожденьям,

К творенью судеб приговорены.

Движенья душ – тончайшее движенья,

Запомните, их дирижеры вы.

 

* * *

От имени природы

                             говоря…

От имени природы

                             и во славу.

Природе возвратим ее права,

Пока земля

                  на Солнце

                                    не упала.

Давно летим

                  в космической пыли.

Куда?

           Зачем?

                       И для чего?

           Не знаем.

Себе твердя:

           «Природы мы цари», -

В природе ни фига не понимая.

Уж на земле

           озоновый

                       сквозняк

Смотри,

           чтоб

                       человечество

                                             не сдуло.

Без прав Природы

                       жить нельзя никак,

Пока земная совесть

                       не заснула.

Оставьте философию вражды,

Враги природы

И враги народа.

Куда ни глянешь –

Всех цветов Враги,

Все борются,

Не разбирая брода.

Нет победителей

И побежденных нет.

И наша жизнь –

                       совсем не бой на сцене.

Не нужно над природою

                           побед.

Уже достаточно

                       кровавых воскресений.

Но снова клич:

                       «Давайте выживать!»

борьба за выживанье –

                           новый лозунг.

«Вам было мало

                       классовой борьбы?»

Взамен нее

           зеленые угрозы.

Искусство жить

                       трудней,

                                    чем выживать.

Его уроки вместе постигая,

Разучимся

           с природой

                           воевать,

Себя людьми

                       в природе

                                    узнавая.

От имени природы

                       говоря…

От имени природы

                           и во славу

Природе возвратим ее Права,

Пока земля

           на Солнце

                           не упала.

 

6 мая 1990 г.

 

VII

Из цикла  « Скоморох»

 

Я в молчании солидарен

С половиной моей страны.

Коли б все замолчали разом.

Громче не было б тишины.

 

1974

 

* * *

 

У меня сегодня дрема,

Как у всей страны.

Страхом сотен миллионов

Мы разделены.

Чтобы от страха не оглохли,

   крикнув «Ох»

Всю стану лечить примчался

Ско-

                  мо-

                                    рох!

Колокольчики

Бубенчики звенят

И лечить страну от страха не велят.

Скоморох

                  же глазом

не ведет.

Он спешит

потешить весь народ…

 

* * *

 

Вдруг на скорости в шута – машина Черная

Точно мрачная повестка похоронная.

Пятна крови,

                  скоморох на мостовой

«Мёртв» - толпа дыхнула –

Нет, живой.

 

* * *

 

Поднял бубен, оттер губы,

И, покачиваясь встал.

Мертвых будит, бьет в свой бубен

Тишину клочками раскидал.

 

И вот уже идут по городам,

Свои напялив шутовские шапки.

И пусть не спится новым королям,

Чьи мысли «правильны», банально гладки.

 

Дрожи от страха праведный сенат

Пусть Бонапарт выкатывает пушки.

Свою страну родную мы спасти должны

Мы, скоморохи от удушья.

 

Чиновник вдавлен в теплую кровать

В штабах от криков рвутся телефоны,

Летит приказ: «Колоть, рубить и рвать!»

Но Бонапарт растерян: «Их мильоны!»

 

Задерни занавеску, палачи,

Мне по душе такая клоунада.

Всегда рождалась истина в грехах,

Но истина всегда была наградой.

 

Спираль Мёбиуса

( почти  поэма)

 

Время свито спиралью Мёбиуса.

У времени нет стороны обратной.

За всё, что было,

За всё, что будет,

За всё на свете Мы виноваты!

 

Распалась империя,

Империя – миф.

Орды германцев

Вступают в Рим.

О Вечный город!

Пурпурные тоги,

    

Иисусом распяты,

     Висят у дороги.

Я видел это!

Я слышал это!

Прошу вас, верьте мне, доктора.

Дорога Кампаньи в кресты одета,

И бьют Истории колокола …

 

У меня вывих ВСЕХ полушарий.

Захочу –

                Зайду в любой год…

                Освенцим. Еврейский мальчик.

                Стоит.

                Свою маму ждет.

                Он не плачет.

                Он НЕ УМЕЕТ.

                Он знает – никто не придёт.

Время свито спиралью Мёбиуса.

У времени нет стороны обратной.

За всё, что было,

За всё, что будет,

За всё на свете Мы виноваты!

 

Я индеец Я осторожен.

Вдали качаются корабли

Мой добрый Боже, Великий Боже,
Не дай им, Боже, достичь земли.

 

Монахи черные и кортесы,

Конквистадоры со всей Испании

С крестом в мою Америку лезут,

Осенив себя крестным знаменем.

 

Критерий прост. Он не требует гения.

Инакомыслящих  -

в резервации,

А время бредет по кругам своя,

И устало оно повторяться.

                 Я индеец.

                  Вяжу узлы – пишу:

                  «Проснись, Монтесума!

                   Нас погонят в лагеря и

резервации.

                  Все за то,

                  Что иначе

веруем.

Император, ты проспишь

цивилизацию,      

                  и растопчут ее люди белые…»

Время свито спиралью Мёбиуса.

У времени нет стороны обратной.

За всё, что было,

За всё, что будет,

За всё на свете Мы виноваты!

                  В Мадриде собрали Форум.

                  (Аплодисменты в зале)

                  Все голосовали «за»

                  И не протестовали.

                  Король Карл, на балконе стоя,

                  Черни бросил червонцы.

                  «Да здравствует добрый наш

Карл!

                  Юной инфанте слова!»

                  На конях гарцевали горцы.

                  Славный Карл управлял

державой.

Карл всегда гениально скромен,

А в убийстве виновен Альба!

Нидерланды залиты кровью

Мудрый Карл ничего не знает.

 

Колдунов по земле волочат.

«Колдуны во всем виноваты!»

За то, что на нас не походи,

Их сжигают в огне солдаты.

 

Инквизиторы кажутся добрыми

                  Вдумчивыми стариками.

                  Но их почему-то боятся.

                  Иезуитик в одежде гёза

                  Им советует поклоняться.

Сколько иллюзий Времени,

Иллюзий необратимых.

Мы ради чужих идеалов

Сжигаем своих любимых.

Время свито спиралью Мёбиуса.

У времени нет стороны обратной.

За всё, что было,

За всё, что будет,

За всё на свете Мы виноваты!

 

1937

Забудь, клянут учителя

В учебниках

Стирают даты.

Но не забуду никогда

Я об ушедших,

О тридцатых.

Быть не хотело

         небо небом

В моей родимой

стороне.

Питались люди

                  странным хлебом,

Творя

                  доносы

                                    о себе.

Был хлеб тот горек,

Но приятен,

И коркой

                  в горле

                                    не вставал.

Наш славный

                           пахарь

Совсоздатель

Доносы

справно

собирал.

О, планы этих пятилеток,

О, трезвость этих жестких строк.

Есть перевыполнить

поэтов,

И генералов

сдать досрочно…

 

В 22 отделении

 

Поздней московской ночью

На пустеющих мостовых

Милиционер разборчивый

Арестовал мой стих.

За то, что он праздно шляется

И пристает к прохожим.

За то, что не в меру прост он,

За то, что не складно сложен.

Предъявили ему обвинение

И доставили в отделение.

«Без паспорта и без имени.

Вы не находите странным?»

С издевкой:

                           «Чего вы ищите?»

«Инея и тумана.

Ищу необычных истин

В самом обычном мире.

Ищу смешных желтых листьев,

Про которые вы забыли.

Нам не понять друг друга», -

Сказал это стих и вышел

В гущу московских улиц

Странных искать мальчишек.

«Иванов. Принесите чаю.

Нездоровые настроения».

Утро уже наступило

В 22 отделении.

 

( 22 отделение находится около ботанического сада)

 

1969

 

Воры

Слегка прищуривши глаза

С улыбкой смотрят на меня

В смешной наивности виня.

Я рад,

Что в том моя вина!

Да,

Я чудак и фантазер.

И говорю,

Что мир прекрасен.

Прекрасен тем,

Что он не ясен!

Что небо формулой не выразишь,

Что звезды в небе не сочтешь.

Пускай законы соблюдаются,

Ты

         Неожиданного ждешь.

Меня в наивности вините,

Себя же у себя крадя.

И ты, размеренный любитель,

Не перейдешь через «нельзя».

 

Так спите воры,

Нет затворов

Надежней вашего ума.

Мечта не выйдет,

                  спите воры.

Но вот, по-моему, только зря

Находят люди облегченье,

Вас реалистами зовя!

(лето кончилось)

 

Я – Маяковский

 

Заболело горло от молчанья.

Вижу. Злюсь, но не могу кричать.

Я – памятник – Маяковский

Внизу разная саранча.

 

Весь собою покрыла город

Моих строк сожрала посев.

Послушайте, люди, - скоро

Вы прорветесь сквозь лживый блеф?

 

Дайте мне ДДТ от сволочи,

Мне с дерьмом возиться привычно

Я осыплю больной этот город,

И к утру он станет приличным.

 

Завтра мне на Сенатскую площадь.

Государь мой не примет парад.

Говорят есть дороги попроще.

Ну и черт с ним, пускай говорят.

 

Правда в этих дорогах теряем

Мы людей донельзя дорогих.

Но так надо, и пусть они знают

На Сенатскую выйдем для них.

 

Апрель 1974

 

* * *

 

Мы не знаем верна ли дорога.

Вдруг наивен мой к новому путь.

Но должен же хоть кто-то

попробовать

Это общество перевернуть.

Потом мудрецы всё взвесят,

Философы разберут.

И может с иронией скажут –

Пророки на пять минут.

 

Мне так в веке нашем.

Он трещит точно детский костюм.

Нету сил его больше донашивать,

Потому я бросаюсь в бунт!

 

* * *

 

Я убегаю

                       для себя

В Пахру.

                       В Израиль.

                                         В Поднебесье…

Я меж Двух Стен

                                себя

                                         ищу.

И вам

              пишу я

                                Песню Песней.

В Иерусалиме

                                Сын,

                                         Жена.

А я

опричник

                  у Бориса.

И 

всё

                  же

                           «Здесь»

                                             Я,

А не «Там»,

Я на

         свою

                           судьбу

                                             подписан.

И «День»[2]

                  когда

                           придет

                                             не спрячусь.

Я в той

         Записке,

Что в Стене Плача.

 

1995

 

 

VIII

Из цикла «Этюды эволюционного оптимизма»

 

 

  Воробей

 

У Смоленского бульвара – воробей.

Отвернулся и не смотрит не людей.

Он считает, что они ни к чему,

Ни к чему эти крики машин,

Ни к чему этот шум и бензин,

И вообще человек ни к чему.

Но, конечно, не прав воробей,

Но пойдите, докажите ему.

                  

    * * *

 

Я не верю в богов Олимпа.

Я не верю в добро и зло.

Это лишь упрощенные символы,

В жизни сложнее.

                               Но

Мы, конечно, хотим быть добрыми,

Создаем себе сами бога.

И как елку его разукрашиваем

В мешковину и римскую тогу.

И не рождаемся злыми мы,

Нам понятья понять не дано.

В жизни так часто встречается,

Что добро принимаешь за зло.

А это такие же боги…

Нами они разукрашены

Пестрыми мыслями нашими.

Разве, что только найдены

Они на другой дороге.

 

1966

 

* * *

 

Решиться стать, решиться быть,

Пойти с другим на откровенье,

Тоску стаканами залить

И по холсту раскинуть тени,

Сказать другим,

О чем они

Подозревать не могут,

Найти себя,

Отдать долги и развернуться к Богу.

Своею сложностью гордясь,

Нутром своим безмерным,

С улыбкой молвить:

«Бросьте, Князь.

Вы занялись не делом.

Давайте честно говорить,

Мой добрый лжесоздатель.

Я слишком сложен Вашим быть,

Но я готов к расплате».

Я очень многое могу,

Себе не вижу точек,

Но очень больно много мочь,

Не зная то, что хочешь.

 

1971

 

Игра

 

Я еду в автобусе из никуда.

Люди и судьбы проносятся мимо,

И, как афиша, моя судьба

Снята с театральной витрины.

Стою на своих театральных подмостках,

Играю под Вас я людей положительных.

Только себя мне сыграть непросто.

Будут смеяться зрители.

            Но я верю в свой день.

         Я афишу сниму,

          И себя самого сыграю.

         А где я сейчас?

         Я сейчас в плену

         У общепринятых правил.

 

1966 (лето)

              

 Король

 

Вы не бросайте

                        камни осужденья

В актера,

                Не проникнувшего в роль.

Он не постиг

                величия творенья,

Себя

       бичует

                  не удавшийся

                                        Король.

Когда

         покроют

                       занавеси

                                      сцену,

Он побредет

                     походкой

                                    пьяною

                                               домой.

Рожденное смятение бесценно…

Прекрасен

                 неудавшийся

                                       Король!

 

Отступит

                он

                   от правил:

Девчонку не оставит,

Он

    выгонит

                 скучающих

                                   друзей.

Когда Король измучен,

Когда Король изранен –

Богема, выметайся поскорей!

Оставшись

                 сам с собою,

Пошепчется с судьбою,

Он взглянет в Жизнь,

Как в тысячи зеркал.

Одни изображенья

Глядят без выраженья.

Но нет

          Того,

                  которое искал…

 

 

Тогда

          он

             скинет

                       маску,

Тогда

         шагнет

                    он в сказку,

в которой

                эшафот как пьедестал.

Король

          загасит

                     свечи.

Король

            истает

                     в вечер.

Распался трон…

Закончен карнавал.

                            

* * *

 

С самим собой неинтересно,

Что может быть страшнее этого.

В себе ты не находишь места,

И от себя укрыться некуда.

 

          Четыре беса.

 

Во мне живут четыре беса.

Один – мечтательный поэт,

Которого не знает пресса.

Другой – забывчивый повеса,

Ушедшей ночи ищет след.

А третий – мрачный меланхолик,

Рожденный словно для забот.

Четвертый – я!

Как он устроен,

Пока никто не разберет.

 



[1] Фамилии опускаю. Когда в мире в западном и восточном полушарии произносят имя «Слава», то все знают, что это Растропович. Примем за образец.

[2] «День» - националистическая газета, близкая по идеологии обществу «Память»

 



НАВЕРХ