Метафора на троне
Психолог Александр Асмолов сразу все понял. Ему не надо объяснять, кто такие хакеры и на что эти люди способны. И какие это люди. Он сам все вам объяснит. Пушкин, Менделеев, Гагарин… Хакеры и есть. Люди, взломавшие мир. Это может быть мир слов или мир космоса. Главное — взломали.
Великие тайны сложности мира передаются полисемантичностью языка. Наш язык — это уникальные миры игры смыслов. И когда вдруг говорят слово «хакер», я улыбаюсь и вспоминаю следующий эпизод: «В поздний вечер Бильбо постучали. Он удивленно открыл дверь и увидел одного гнома, потом другого…» Почему это происходило? Потому что Гендальф написал у него на дверях таинственными знаками: «Талантливый взломщик ищет приключения».
Почему, когда речь заходит о «взломщиках», мы вспоминаем Фродо, вспоминаем других героев Толкина? Потому что это уникальная характеристика культуры. Другой мастер, гений двадцатого, двадцать первого и, не побоюсь этого слова, если этот век будет, двадцать второго века, Юрий Лотман написал невероятные книги об эффекте и феномене того, как меняются миры. Одна из них — «Культура и взрыв». Кто взламывает культуру? Кто делает так, что культура начинает разбегаться как тысячи новых галактик? Кто превращает нашу культуру как сгустки смыслов во взрыв сверхновой? Это взломщики! Взломщики самых разных времен. Часто, чтобы осознать и понять этих взломщиков, социум пытается их рационализировать. А что такое рационализация по Фрейду? Это упрощение и переписывание непонятного. «Виноград всегда оказывается зеленым, когда лиса не может его достать», — любил повторять Зигмунд Фрейд.
Когда мы сталкиваемся с непонятными явлениями, возникает могучий язык защиты от хакерства. Мы защищаемся от того человека, которого в культуре называют Франсуа Вийон: «Я Франсуа Вийон, поэт…» Менестрели, шуты, барды, хакеры — это уникальные взломщики в истории культуры. Вспомните хакера по имени Андрей Тарковский и его фильмы «Андрей Рублев», «Зеркало». Или еще один, не менее гениальный, фильм — «Сталкер». Все они о хакерстве, о том, как люди ищут чудо и взламывают пространство в поисках него.
Российская культура знала уникальных трикстеров, уникальных хакеров. Российская культура так меняла миры, что ее боялись. И не случайно. Пушкинские вещи, к примеру, настолько полисемантичны, что относятся, говоря на языке Бахтина, к пространству великой культуры. То есть русская культура, как и многие культуры, создавала совершенно в особом стиле, «открытые произведения», которые допускают множество интерпретаций и смыслов. Александр Сергеевич Пушкин — один из тех, кто создал огромное количество миров. И когда мы видим у Солженицына, как люди собирались в ГУЛАГе и читали Пушкина, чтобы жить… Представляете, о личности какой величины идет речь, если он смог создать культуру поддержки жизни, прекрасности жизни даже в таких условиях.
Пушкин вообще гений создания воображаемых миров, которые раздвигают вселенную, как ничто другое. Каждое его произведение — это праздник воображения. Каждое его произведение связано с тем, что великий русский мыслитель Бахтин называл смеховой и карнавальной культурой. Пушкин — мастер смеховой культуры. Пушкина будут открывать и переоткрывать еще не один раз. «Там ступа с Бабою Ягой идет, бредет сама собой». Мы сегодня говорим, что открыли саморазвитие, самоорганизацию, самостояние, а тут сама собой ходящая ступа! Ступа идет — это порядок, бредет — это хаос. То есть она меняет разные стили, она идет то в логике порядка, то в логике взрыва. Это же гениальность, это феномен, недоступный даже писателям-фантастам. Думаю, что мои любимые Азимов и Лем, если бы об этом задумались, зацеловали бы Пушкина.
Вообще, русская культура всегда была богата карнавально-фольклорной эстетикой. Тут всегда было место чудачеству, риску, которые так или иначе рождали странное поведение. И это странное поведение могло выражаться по-разному: в бунтах, в гениальных открытиях, в гениальных произведениях. Вспомните самые великие слова Пушкина: «И опыт, сын ошибок трудных, И гений, парадоксов друг, И случай, Бог изобретатель». Так вот, бог-изобретатель живет в культуре именно через карнавал, через чудачество, странность и способность рисковать. В фильме «Обыкновенное чудо» волшебник говорит: «Ты мне неинтересен». А почему неинтересен? Потому что персонаж не рискует! Если ты не рискуешь, ты не трикстер, не хакер! Подлинный трикстер ничего не боится! И вот эта черта русского характера — неожиданность, взбалмошность, риск — приводит туда, куда никогда не приведет строгий расчет или степенность. Если хотите понять культуру народа, нужно читать сказки этого народа. Русские сказки очень сложные. И вспомните — кто один из главных трикстеров русской культуры? Это Иван-дурак. И парадокс: он же — Иван Царевич. То есть этот герой русских сказок — мастер трансформации! Он победитель, он всегда решает задачу «иди туда, не зная куда», и самое удивительное, что находит путь, применив для этого ту самую смекалку, смелость и, главное, страстное желание достичь цели любой ценой. По большому счету Иван-дурак — это тот, кто делает то, что не положено.
Гениальный русский математик Юрий Манин говорил, что в России всегда работает следующий механизм: если коллектив действует по формуле статус-кво, трикстер, русский Иван, чтобы сохранить стабильность и устойчивость, ищет разнообразие и открывает то, что никто не может открыть. Поэтому я, когда говорю о хакерах, когда говорю о трикстерах, когда говорю о джокерах, я говорю о том, что они раздвигают пространство, они раздвигают время, и начинает работать формула, которую я называю формулой преадаптации. Эти люди странные, они не вписываются в привычные роли и сценарии, они живут, как говорил Борис Пастернак, поверх барьеров. Но, живя поверх барьеров, они открывают нам новые пути и помогают выйти из страшного состояния, которое мой друг Александр Аузан назвал эффектом колеи или невозможностью вырваться из усредненного. Так вот трикстеры или хакеры вырываются и говорят нам, что есть другие пространства, другие возможности. И такая преадаптация индивида, когда человек идет на риск и выступает как трикстер, есть цена за адаптацию всего вида и всего общества. То есть такие личности платят своей судьбой или даже жизнью за то, что открывают нам горизонты развития. Вернадский когда-то писал: «Самое страшное происходит в культуре тогда, когда мы вместо слова “человек” говорим слово “люди” и начинаем работаем с тотальностями, а не с уникальностями».
И, как бы ни была завертикалирована Россия, тут всегда верят в таких шутов, трикстеров и на них всегда делают ставку, когда речь заходит о переменах. Как назывались полки Петра Первого? Потешные полки! Поначалу это была просто игра, а игру этнологи называют исследованием вакуумной активности, то есть она бесполезна. Но в дальнейшем именно потешные полки привели к тому, что в Полтаве Российская империя одерживает победу, раздвигая свои границы. Благодаря странному, нелепому Петру Первому, который взрывает сословность к чертовой матери. Надо всегда понимать, что можно выйти за рамки и по-другому увидеть мир именно через юмор, через непредсказуемость.
Вообще, если мы говорим о взрывах миров, о прорывах на новый уровень, — тут всегда присутствует код непредсказуемости. Так, например, случилось с Менделеевым. Его открытие — это, по сути, интерпретация сновидений. И это говорит о том, что хакеры в любой сфере работают другим способом. У них на троне метафора, а не логическое мышление. А метафора — это всегда чемпион по обниманию необъятного. Как говорил Козьма Прутков, «нельзя объять необъятное». Так вот Менделеев, Вавилов, Вернадский нарушают этот закон — они мастера обнимания необъятного. В России всегда хочется обнять необъятное. Всегда! И очень часто получается. У Петра — наобнимался, плохо кончил — получилось. Пушкин сгорел, но получилось. Лермонтов сгорел — получилось. Сахаров сгорел, но его будут помнить веками. Маяковского, что бы ни говорили, будут помнить веками.
Но разве не удивительные феномены взлома культуры создавали Фонвизин или Радищев? Ведь кто такой Фонвизин? Его уникальная вещь «Недоросль» — социальная утопия, которая помогает менять и сегодня миры образования. А дальше — больше. Когда мы говорим о Грибоедове, это еще какой взлом! Грибоедов — чиновник, дипломат, гениальный писатель — и все в одном флаконе! Написать о том, что, когда ты взламываешь систему, ты оказываешься в ситуации «горя от ума», в ситуации, когда тебя называют сумасшедшим, трикстером, хакером, сталкером. Хотя на самом деле это именно те люди, которые меняют жизнь к лучшему, выводят ее на новые витки развития. Декабристы казались сумасшедшими, декабристы казались странными, но они задали то направление в диалоге, с которым мы сегодня живем. Не зря же говорят, что Россия богата Чаадаевыми. Как здорово пишет Натан Эйдельман, историк Российской империи, об уникальных ее эпизодах. И так же здорово пишет Александр Лебедев в своей книге «Чаадаев» о том, как совершенно неожиданно менялись миры. Мы все помним, как в фильме «Крепостная актриса» говорят о царе Павле как о юродивом: «Грибков намедни поел и преставился». И целый ряд исследователей, в том числе Лотман и Эйдельман, пишут о том, что Павла современники действительно считали сумасшедшим. А почему? А потому что он сделал уникальную вещь — он ввел порки дворян, взломав тем самым привычную систему координат. То есть он показал, что дворяне, если они безумствуют, тоже должны быть наказаны. Но дело в том, что в ситуации чего-то непривычного у социума всегда два пути: либо признать, что общество должно меняться, либо назвать такого, как Павел, сумасшедшим, «Чацким», у которого горе от ума. К гениальному трикстеру Михаилу Юрьевичу Лермонтову, который был психологом от Бога, относились так же. А ведь задолго до Фрейда Михаил Лермонтов вложил в уста Печорина описание феномена проекции, показывая, как работают психологические механизмы. «Никогда я не был подлецом, — говорит Печорин, — но все другие видели во мне подлеца, и я стал им».
И вот эти Дон Кихоты России — Чаадаев, Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Евгений Шварц, гениальные Хармс и Хлебников — именно они создавали новые языки и новые миры. Кто может сказать, войдя в парикмахерскую, «причешите мне уши», как это говорит Владимир Маяковский? Кто может сказать, обидевшись на девушку за то, что она не приняла его, великолепного, большого, красивого: «Ах так! Я мщу тебе и говорю: “Я не мужчина, я — облако в штанах!”»? Что объединяет хакеров, взломщиков, шутов разных времен — они умеют рисковать, они имеют смелость, дерзость идти другим путем, что помогает им жить в огромном количестве воображаемых миров.
Чтобы говорить о русском характере, надо вспомнить, как нас ругают другие. Бисмарк писал о том, что невероятно трудно победить русских, потому что на самую изощренную военную хитрость русские ответят своей непревзойденной глупостью. И это не унижение! То, что другим кажется глупостью, на самом деле есть наша непредсказуемость, трикстерство. На каждую логику порядка русский отвечает таким беспорядком, что все расчеты трещат по швам. Важно понимать, что культура развивается до тех пор, пока она может балагурить сама с собой, пока она может хулиганить сама с собой, пока она обладает главным кодом, отличающим культуру от всего другого, — кодом непредсказуемости. «Ты азартен, Парамоша», — говорит булгаковский персонаж. То есть наша культура — это культура игроков. Иногда безалаберных, но очень часто именно этот азарт спасает нас и выводит на новую ветку развития.